Как я начала рисовать
Татьяна Пикман
Газета “Соотечественник”, № 27 (Февраль, 2008)
Я встретился с Татьяной Пикман незадолго до открытия ее новой выставки «Праздник цвета и музыки», чтобы взять интервью о том, как она стала художницей. Но послушав ее, я подумал, что журналист Татьяне не нужен. Написать свою историю она должна сама.
И вот этот рассказ перед вами.
С.Тихомиров
Татьяна Пикман
Как я начала рисовать
История о том, как я начала рисовать, совсем короткая – занимает несколько рукописных страничек. И в то же время она очень длинная, потому что растянулась более чем на 40 лет. А началась она с двойки по рисованию в третьем классе школы.
Надо сказать, что, несмотря на все недостатки советского режима, образование нам давали хорошее. Все зависело от того, что кто-то хотел его получить, а кто-то нет.
Мы должны были выучить наизусть басню Крылова «Лиса и виноград» и нарисовать к ней картинку. Басню я выучила легко, а вот лиса у меня не получалась. Я обратилась за помощью к маме, но у нее не было способностей к рисованию. Пришел с работы папа и вместо лисицы нарисовал какую-то рыжую сардельку. Мне это совсем не понравилось, и пришлось браться за дело самой. Я взяла чистый лист бумаги и стала срисовывать лисицу с книжки. Трудилась почти до ночи, но лисица получилась очень красивой, почти как в учебнике. Я, наверное, забыла бы об этом навсегда, если бы на следующий день учительница не вкатила мне двойку, сказав, что домашнее задание мы должны делать сами, а не прибегать к помощи взрослых. Напрасно, я пыталась ей что-то доказать, она мне так и не поверила. Эту двойку я запомнила на всю жизнь, да и лисицу тоже.
Вторую двойку по рисованию я получила спустя несколько лет, когда училась в другом классе и жила в другом городе. Учителем по рисованию у нас был преподаватель физики. Мужик он был жесткий, прошедший войну, и нас держал в ежовых рукавицах. На его уроках никто и пикнуть не смел. Но поскольку рисование было не его профессией, то особой фантазией он не отличался. Физика – наука точная. А посему мы рисовали в основном шары и цилиндры: два шара, один цилиндр или два цилиндра и один шар и т.д. Было невыносимо скучно, но возражать никто не смел. Сейчас, уже будучи взрослым человеком, я понимаю, что таким образом он подготавливал нас к черчению и геометрии. Многие ребята пошли потом в технические вузы и летные училища. Он во многом определил судьбу наших мальчишек. Но в том нежном, как говорили в старину, возрасте рисовать шары и цилиндры было не интересно. Мы так его и прозвали «Цилиндр». Он, кончено, знал о своем прозвище, но относился к нему снисходительно.
Однажды Вовка Гончаренко, не-складный, долговязый подросток, шутки ради соорудил из бумаги трубочку, разжевал «промокашку», и стал этой жеванной промокашкой нас расстреливать. Мне этой кашей он попал прямо в лоб. Розовая жижа мерзко растеклась по лицу. Все стали хихикать. Меня же от негодования просто затрясло. И, чтобы отомстить, я шарахнула Вовку книжкой по башке. Стало еще веселее, поднялся шум и гогот. Но «Цилиндр» быстро навел порядок. Меня он пересадил за первую парту, а Вовку поставил в угол, откуда тот на потеху детскому обществу стал всем «строить рожи» и показывать неприличные позы. Потом все успокоились и продолжили рисовать. Во мне же все по-прежнему кипело от негодования, и вычерчивать шары я просто не могла. Тогда я нарисовала Вовку в самой неприличной позе. Он получился необыкновенно похожим. Длинный, неуклюжий со спущенными штанами и шарами там, где им положено быть. И тут же, все еще горя местью, пустила рисунок по рядам. Ребята катались от смеха. Такого у «Цилиндра» никогда еще не было. В конце концов, рисунок попал ему в руки, и сразу все стихли. В воздухе повисла грозная тишина. Он повертел рисунок в руках, перевел на меня взгляд, глаза его смеялись, и сказал: «Ну что ж, Володя получился у тебя очень похожим, хотя от тебя я такой похабщины не ожидал. Полюбуйся-ка на себя, Вовка, может, не будешь больше шута изображать. А тебе должно быть стыдно! Ты же девочка!»
Но у меня уже не было времени устыдиться, так как Вовка бросился на меня с кулаками. Мы сцепились не на шутку. Нас с трудом растащили в разные стороны с оторванными пуговицами и ссадинами. Урок был сорван. В заключение «Цилиндр» сказал мне: «Ну, что ж, художник, рисунок я себе оставляю на память, а шары у тебя плохие, ставлю тебе за них двойку!» И поставил жирную двойку в журнал.
Все еще разгоряченная обидой я ему ответила: «Ну, а что у вас все шары, да кубики? Лучше бы рассказали нам о великих художниках, а то вон музей Ярошенко рядом, а мы и не знаем, чем этот Ярошенко знаменит».
Это уже было хамством. Никто себе такого никогда не позволял. «Цилиндр» смотрел на меня из-под очков и молчал. В классе воцарилась напряженная тишина, все смотрели на нас. Он снял очки и сказал: «А знаешь, это неплохая идея. Вот к следующему уроку ты и подготовишь нам доклад о художниках-передвижниках, одним из которых и был Ярошенко».
На этом урок по рисованию был закончен. Я была не на шутку расстроена. Как делать доклад? Кто такие передвижники? Я не знала. На большой перемене я подошла к нашему учителю по литературе. Он уже знал о происшедшем и постарался меня успокоить: «Это - очень большая и интересная тема. Через пару дней расскажу вам кое-что о художниках прошлого столетия, чтобы подготовить ребят к твоему выступлению. А ты подойди ко мне после уроков, я подумаю, куда тебе обратиться, и где искать материалы». Юрий Петрович, светлая ему память! Он был нашим любимым учителем. На войне он лишился обеих ног, и кое-как передвигался на протезах при помощи костылей. Иногда его мучили сильнейшие боли. Мы, дети видели это, и старались вести себя как можно тише, провожали его до дома и несли его тяжелый портфель с тетрадями и журналами. Он был человеком редкой доброты и интеллекта. Никогда не кричал, никогда нас не наказывал. Его уроков мы всегда ждали с нетерпением. После уроков мы с ним встретились и наметили план моего доклада.
Всю неделю, позабыв о других уроках, я готовилась к уроку рисования. В то время в книжных магазинах продавали наборы репродукций с картин великих мастеров. Они шли как почтовые открытки и стоили копейки, но были довольно высокого качества. Я купила несколько наборов таких открыток, чтобы сделать их наглядным пособием к докладу. Именно с этой лекции и началось мое увлечение живописью. Я с радостью бегала на занятия в художественную студию, и кто знает, может быть, со временем я и стала бы художником, но к тому времени у меня уже «прорезался» голос, и я твердо решила, что буду оперной певицей. Студию надо было оставить, потому что все силы приходилось отдавать занятиям музыкой.
Родители к тому времени разошлись, я жила у бабушки, мучая ее оперой с утра до ночи. Это был мой собственный выбор, так как отношения с отчимом у меня не сложились. Отец работал и жил на крайнем Севере, но каждый отпуск проводил со мной и поскольку он был родом из Москвы, то в обязательном порядке мы ездили в столицу. Москва запомнилась мне бесконечными застольями у родственников и друзей с обязательными военными воспоминаниями и песнями, посещениями театров, концертов и выставок. Там я воочию могла увидеть оригиналы картин, репродукции которых потом покупала и собрала очень большую коллекцию.
Папа очень любил Москву и старался привить эту любовь и мне. Но моим городом стал на многие годы Ленинград, где я училась пению после окончания школы. Стипендия в Консерватории была маленькая, и многие студенты вынуждены были подрабатывать, где только возможно. У меня такой необходимости не было. Финансирование шло с двух сторон: от отца и от матери, и я могла себе позволить все, что хотела. Но однажды моя сокурсница предложила мне позировать для студентов Академии художеств. Мне было интересно, и я согласилась. И пока я ходила в Художественную академию, профессор, чтобы мне было не скучно, давал мне бумагу, и я рисовала вместе со всеми, а он подсказывал. Еще он говорил, что у меня хорошие данные, и будет жаль, если я оставлю занятия живописью. Так я прошла небольшой практический курс в Художественной Академии.
Но приближалась дипломная работа в консерватории, которая поглощала меня всю без остатка. Впереди была активная творческая жизнь на сцене, полная борьбы, переживаний, радостей, и о живописи я на время забыла.
Прошли годы, я уже оставила профессиональную сцену. И в какой-то момент я оказалась в ситуации, которая полностью перевернула все мои представления о жизни, о человеческих отношениях. Я почувствовала себя в полном одиночества, в страшной оторванности от всего того, что я любила и берегла, от всего, чему я отдавала свою жизнь. Я попала в замкнутый круг собственной боли, из которого не могла вырваться. Напрасны были попытки друзей отвлечь меня от своих проблем. Депрессия была очень глубокой, я не могла из нее вылезти и думала только о своей беде. Пару раз, чтобы как-то облегчить душевное состояние я напивалась до бесчувствия, но и это не помогало, становилось еще гадостней. Я никуда не могла уйти сама от себя.
Необходимость ежедневно ходить на работу в музей углубляла депрессию. Музей – это учреждение, где жизнь застыла под стеклами витрин. Все новые имена и даты выучиваются в первые же дни очередной экспозиции, уже через неделю это перестает быть интересным, и ты бродишь, как серая тень по раз и навсегда заученному маршруту. В голову лезет всякая дрянь. Начинаешь жалеть себя, перебирать свои беды и переживания. Все видится в черно-сером цвете.
Я не отношусь к слабым людям, и с детства вынуждена была бороться за себя. Но в тот момент я почувствовала себя беззащитным и никому не нужным ребенком. Эмиграция – вообще очень тяжелая вещь, а если еще и вторая, то это ложится на плечи двойным грузом, и не каждый может с этим справиться, сохранив душу и собственное достоинство, потому что все настроено только на выживание. А теперь рухнул мой последний оплот – семья. Это было настоящим крушением. Я не видела для себя ни настоящего, ни будущего. Чужая страна, чужой язык и нравы, тяжелейшая болезнь, которая накрыла меня черным крылом, и в довершение ко всему я попала в больницу с двусторонним воспалением легких, которое несколько месяцев перетаскивала на ногах. Выздоровление шло очень медленно с тяжелыми осложнениями. Организм устал и не хотел бороться, не было воли к жизни.
Только постоянная забота и любовь дочери, и чувство ответственности за ее дальнейшую судьбу (за сына я уже была спокойна) заставили тогда меня подняться. Около двух месяцев я провела в больнице. Но депрессия не оставляла меня Я автоматически, как зомби, ходила на работу, в гости, в театр. Старалась делать все, чтобы окружающие не замечали моего состояния, давала концерты, много пела бесплатно, даже начала писать пьесу.
Близилось Рождество, город был разукрашен праздничными огнями, витрины весело блестели яркими игрушками и новогодними гирляндами. А мне не хотелось жить. Однажды я ехала домой в трамвае, было очень холодно. Я смотрела на освещенные окна домов и думала о том, что среди этих огней нет ни одного окна, из которого мне может улыбнуться родное лицо, от этого становилось еще холоднее. И вдруг случайно в одной из витрин я увидела краски. Они бросились мне в глаза веселым ярким букетом. Я вышла из трамвая, зашла в магазин и купила все необходимое. Домой я уже не шла, а летела.
Когда я взяла кисть и прикоснулась ею к холсту, мне казалось, что это не я, а кто-то другой легко ведет мою руку. Мне хотелось уйти в светлый и яркий мир, где много солнца и света, где тебя любит каждый листик, где ты желанна, и где никто тебя не обидит ни словом, ни поступком, ни мыслью. Я рисовала то, чего мне так остро не хватало, не думая о том, как это делать, и сосредоточилась на том, что мне приносило радость, заставляло смотреть на мир другими глазами. Конечно же, это было своего рода психотерапией. И на холсте возник маленький домик моей бабушки, где я росла, а перед домом громадное поле цветов.
Так я начала рисовать.