Доктор философских наук Нелли Холлер
Газета “Соотечественник”, № 27 (Февраль, 2008)




Автор предлагаемого эссе - доктор философских и магистр филологических наук, германист, психолингвист, литературный критик, переводчик, автор рассказов и эссе Нелли Холлер. Детство провела в Москве, юность и зрелые годы – в Ст. Петербурге, где много лет преподавала в педагогическом университете, читала курсы лекций по языковой семантике и психолингвистике, писала рецензии на диссертации, монографии и научные работы. В настоящее время живет в Австрии. Наблюдения за тенденциями в культурной и литературной жизни России последних лет послужили автору основой для написания эссе „Выбор пути“.

В январе 1995 года, за год до своей смерти, Иосиф Бродский завещает поколению нового тысячелетия «если не визионерства и попыток заглянуть в будущее, то во всяком случае качественно нового мироощущения»(1). Пророческий голос Бродского призывает к новой системе координат осмысления национального опыта для устранения раздробленности, атомизированности современного общества, судорожная, мнимая свобода которого в действительности есть «свобода от целого: апофеоз частиц», обособленность, которая находится в антагонизме с соборностью - глубинной чертой, органически присущей русскому сознанию на протяжении многих столетий.
Возникает закономерный вопрос: как преодолеть эту духовную болезнь времени – обособление? В 1987 году Борис Любимов даёт лапидарный и лаконичный совет: «…Чего не хватает? А современного «Слова о полку Игореве» с его призывом к покаянию и объединению». Как на рубеже XX, так и на изломе XXI века ключевые слова покаяние и объединение продолжают оставаться актуальными и в новом, двадцать первом тысячелетии.

Новая эпоха отразилась в новых ключевых словах, при этом многие замечательные слова устарели. Как отмечает Андрей Битов, в Словаре эпитетов русского литературного языка устаревшими оказываются понятия, отражающие духовную жизнь человека, возвышенность, глубину, одухотворённость: к слову работа устарели эпитеты духовная и изрядная, устарела радость лучезарная и святая, а к слову совесть вообще нет эпитетов, потому что этого слова попросту нет в словаре.

«Русская действительность зачастую была роковым смешением путей, нас ведущих к катастрофе в плане личном и социальном»(2), - к такому выводу пришел Андрей Белый на рубеже XIX и XX веков. Смешение путей на уровне сознания личности и общества изоморфно переходит в надрыв и смятение единичной и групповой души, которые тоскуют по единению в Общем. Вероятно, этим смятением объясняется модная нынче и давно замеченная И. Бродским декадентская попытка «ернической тенденции, возводимой… к скоморошеству, на деле же всегда являющейся голосом интеллектуальной неполноценности, бегством от неизвестности»(3). Бегство это, к несчастью, оборачивается в России нисхождением к поверхностным слоям личностного сознания, коррелирующих с безвекторностью речи, корчами языка(4), размытой оптикой восприятия и повальным дионисийски-апокалиптическим настроением.

Поэтому так актуален сегодня призыв Бродского преодолеть нигилистическую тональность в литературе и общественном настроении. Рассуждая о судьбе культурных традиций в России и эстетическом выборе своего поколения, Бродский сказал на присуждении ему Нобелевской премии, несомненно, знаковые для наших дней слова: «Существовал, вероятно, другой путь – путь дальнейшей деформации, поэтики осколков и развалин, минимализма, пресекшегося дыхания. Если мы от него отказались, то вовсе не потому, что он казался нам путём самодраматизации или потому, что мы были чрезвычайно одушевлены идеей сохранения наследственного благородства известных нам форм культуры, равнозначных в нашем сознании формам человеческого достоинства. Мы отказались от него, потому что выбор на самом деле был не наш, а выбор культуры…».

Знаменательно, что эстетический выбор потребовал слов ОДУШЕВЛЕНИЕ, БЛАГОРОДСТВО, ДОСТОИНСТВО. Вот истинные ключевые слова нашей эпохи, слова, которые, как лакмусовая бумага, проявляют все уродливые ритмы и мыслеформы, а также заимствованные из английского языка клише слов и культурных реалий, органически чуждых русскому сознанию, которое всегда было одержимо идеей самосовершенствования.

Именно поэтому так тягостно читать высказывания Александра Никонова, который, отстаивая своё право на внедрение мата в литературу, приводит следующий нехитрый аргумент: «Теперь о культуре. Язык – основополагающая часть национальной культуры. Мат – часть языка. Значит мат – неотъемлемая часть нашей культуры». Сказал, будто вколотил гвоздь в тело живой русской литературы. У Пушкина автору, по его собственным словам, конгениальны лишь «похабные стихи». Что ж, смотрясь в зеркало русской словесности, А. Никонов, к сожалению, видит в ней только свое невинно-матерное отражение. Конечно, можно отстаивать право вороньего карканья в природе птичьего пения. Для этого нужно лишь закрыть уши для трелей соловья.

Однако насколько невинны аргументы в детабуизировании матерщины? Так например, Дмитрий Пригов утверждает словами своего героя, «сколь неординарен, прихотлив, сложен, порой просто мучителен процесс создания нечто из ничто». Речь идет о создании новожанра, а в действительности, жанра публичной вивисекции изнанки интимной сферы человека, красиво именуемого садо-мазо-эстетами пера «жанром сакральных внутренних писаний». Вот образчик: «Анна Андреевна, как всякий большой поэт, исполненная проницательности и провидения, конечно, всё понимала. Возвращаясь в свой любимый Питер-Ленинград, резюмировала кристально чистым откровенным матом. Она славилась как искусная матерщинница. …Мощная была женщина. Она до умопомрачения любила одну известную, тогда очень популярную игру, представляющую собой манипуляцию с любым классическим, известным литературным текстом, которых все знали безумное количество. Просто до безумия какого-то». Пригову этого кажется мало, он продолжает вербальную экзекуцию по нарастающей: «Анна Андреевна предпочитала, соответственно своему вкусу и величию, классические тексты. Бывало, она проводила за игрой целые дни и ночи. Суть была нехитра. После каждой строки читаемого стихотворения попеременно вставлялись слова – «в штанах» и «без штанов». Например:

«Мой дядя самых честных правил,
в штанах

Когда не в шутку занемог,
без штанов…»(5) и т. д.

Каждая строчка этого вечного, как самая древняя профессия, полу-жанра антилитературной сплетни излучает отнюдь не художественное смакование подробностей. Вспомним хотя бы невероятно смешные устные рассказы Ираклия Андроникова с массой колоритных деталей из жизни знаменитых людей. Но в этих деталях полностью отсутствовало приговское злорадное желание росчерком непомерно раздраженного пера потрясти лавры с прижизненного классика русской поэзии – бесполезное деяние, обнажающее лишь некоторые зияния в этическом теле автора. Интересно, что бы сказал Пушкин по этому поводу? Сквозь «дым столетий» к нам пробивается его голос: «Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением!»

Чем объяснить появление в России садо-мазо-жанра, представленного авторами «сакральных внутренних писаний»? Ведь употребление ими матерной брани не мотивировано ни защитой от демонов, ни пародированием официоза (андеграунд уже вошел в официальный статус!) - не то время на дворе. Пора осознать, что многие современные талантливые писатели вроде В. Сорокина «заигрались» открывшейся свободой слова. Пора понять, что настало время “собирать камни” слов, а не философствовать “молотом литературы” по наковальне содрогающихся сердец. Чем отличается такой современный молот, отбивающий у русской культуры драгоценный опыт благородства, неприятия плебейского уничижения великого от доперестроечного сапога, «наступившего на горло» русской поэзии и прозы?

Писатель не может не думать о том, чем отзовутся его идеи и эмоциональные посылы в душах и сердцах разных поколений читателей! Роман В. Сорокина открывается цитатами из произведений Франсуа Рабле и Фридриха Ницше. Случаен ли этот выбор? Рабле, просвещённый врач и монах, знакомый с идеями гуманизма и ренессанса, восстал против искусственности, раздутого самомнения, вычурности языка и заформализованных канонов литературных жанров XVI столетия. Никому и в голову не придёт, что терпкие выражения, сквернословие, сопровождавшие его сочный, полный сарказма язык, употреблялись им как самоцель. Глубокие знания, как тогда называли, «учёность» Рабле, его остроумие были потребны реформации общества. Светлый смех, острословие - инструмент, которым филигранно владел Рабле, служил тому же делу, что и суровый гнев Лютера в Германии. Игнорируя формальное, Рабле пробивался к естественной и сочной ткани слова, подчинив словотворчество и фантазию задаче преобразования и просвещения общества. К тому же известно, что Рабле обладал тонкостью, чувством такта и не позволял себе насмешек над глубинной сутью вещей и истинно человеческим. Однажды ему даже удалось добиться от Папы отпущения грехов за все написанные им произведения. Стало быть, Сорокин заимствовал чисто формальную грань Слова Рабле. А жаль!

Что касается Ницше, то надо сказать, что создатель «сверхчеловека» невероятно серьёзно и в высшей степени нетерпимо относился к проблемам современной ему действительности, он категорически отвергал своего современника, испытывал отвращение и самозабвенную ненависть по отношению к «лицемерному подавлению инстинктов» христианского мировоззрения, которое Ницше считал «моралью для глухонемых». Ниспровергатель кумиров и настоящий бог молодёжи периода модерна в России, Ницше находился под огромным влиянием психоанализа Зигмунда Фрейда. Отрицая немецкую ограниченность, он даже о гордости немецкой литературы, великом Иоганне Вольфганге Гёте писал, что «Гёте – это не немецкое явление». Ницше восхищал универсализм, жизнеутверждающий реализм Гёте, сила его личности, которой удалось преодолеть мощный зов бессознательного и подчинить своей воле личностные слабости. Ницше сокрушался об упадке современной ему культуры, выстроил закрытый мир «сверхчеловека», в котором он закапсулировал свою собственную слабость, недостаток воли, безграмотность в вопросах физиологии, свой «проклятый идеализм», который делал его таким уязвимым и, наконец, свою душевную болезнь. История трагиче-ским образом показала нам в случае с Ф. Ницше, как может быть использо-вана идея автора, который захотел быть «по ту сторону добра и зла».

Так каким целям служит В. Сорокину стилистическое подражание Рабле или мировоззренческое равнение на Ницше с крушением идеалов и всяче-ских барьеров вплоть до этических?

После чтения произведений некоторых современных авторов создаётся впечатление, будто бы отвоеванные поколением Бродского традиции канули в Лету: Именно литература всегда была философским наставником, духовным поводырём и, по определению Бродского - «системой нравственного страхования» русского общества. Толстой, Достоевский, Чехов, Солженицын, Шукшин писали векторную прозу, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Ахматова, Пастернак, Мандельштам дарили обществу векторную поэзию. Это были не только гении слова, но и титаны мысли и чувства, на их творчестве формировались идеалы русского национального сознания.

Но когда отсутствуют идеалы, их место занимают идолы, и духовный мир погружается в сумерки.
Остаётся только верить, что время безидеальное преходяще, так же, как всегда были преходящи в России пери-оды утраты ценностных ориентаций, юродивого глумления над возвышенным, периоды нравственного опрощения и эмоционального одичания. Хочется верить, что Россия, преодолев «переходный период», осознает свою особую судьбу, свою особую духовную миссию в возвышении общечеловеческого сознания и отыщет, наконец, свой истинный путь в Будущее. Этому свидетельство – грандиозные преобразования в экономической и социальной жизни России последних лет. Русские, по разным поводам живущие за границей, не теряют духовной связи с Родиной и с радостью отмечают каждый положительный сдвиг в жизни россиян, инициированный современным правительством России, которое уверенно ведет страну к Возрождению.
Надеюсь, что подрастающее поколение будет воспитываться на культурных и литературных образцах высокой духовности. Конфуций, славившийся мудростью и искусством воспитания своих учеников, советовал начинать воспитание с поэзии, затем переходить к морали и завершать воспитание музыкой. В петербургском Лицее времен Пушкина было принято учить детей стихосложению, прививать им вкус к прекрасной поэзии, через ритмы которой одухотворенность свободно входит в глубинные слои подсознания и формирует не только эстетические, но и этические идеалы. Неплохо было бы и новой России перенять этот метод формирования Словом сознания новой генерации россиян. Ибо, как афористично и точно заметил Иосиф Бродский: «Выбор слов всегда выбор судьбы».




1 И. Бродский, Послесловие. ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА, 28.II.96 N9 (5591), с. 5

2 А. Белый. А. Блок, в кн.: Андрей Белый. Избранная проза. М., 1988, с. 284

3 И. Бродский, Послесловие

4 Тяжело читать статью Александра Никонова «Что естественно – не постыдно. Русский мат как надежда и опора» в цит. Лит. газете, с. 7. Никонов, называя себя «автором первой в истории литера-туры книги с матерным названием», с детской непосредственностью признается: «Со времен Пушкина прошло уж 200 лет, но все равно мы периодически слышим подобное: «Прекратите материться, вас могут услышать (прочитать) дети!» Ну и услышат. Ну и прочитают. Умрут, что ли? Даже не заболеют, я по-лагаю…». Обращает на себя внимание всеобщий наплевизм автора, его убийственная по своему безразличию к детской душе логика, да и просто литературная беспомощность, маскирующаяся под матерный афронт.

5 Д. А. Пригов. Живите в Москве, М. 2000.

Эта статья опубликована в Воскресенье, Март 2, 2008 в 13:05 и помещена в рубрике Литература, Наука, Авторские публикации, "Соотечественник" - газета. Вы можете оставить комментарий.